Юг Панасье —корифей джазовой историографии и критики. Двадцати двух лет от роду, не имея за собой практически никаких литературных предшественников, он публикует «Горячий Джаз», —первую, но необыкновенно проницательную и во многом образцовую попытку конкретного описания и анализа совсем еще молодого тогда музыкального феномена..
Работа его и сейчас поражает удивительным сочетанием безудержного юношеского энтузиазма, тонкого эстетического чутья, ясной логики изложения и зрелой взвешенностью оценок.
Панасье сразу же определил джаз как вид коллективного творчества виртуозов - индивидуалистов, выделил в нем основные школы, назвал их лидеров, перечислил крупнейших мастеров по всем инструментальным категориям, установил сравнительную градацию их артистических достоинств и весьма четко охарактеризовал особенности импровизационно - исполнительской манеры каждого. Будучи знаком с американским джазом только по грамзаписям, он безошибочно почувствовал исключительный гений Армстронга, посвятил целую главу Дюку Эллингтону и предрек грядущую славу ряду музыкантов, почти неизвестным в те дни у себя на родине. По своему охвату «Горячий джаз» совмещал в себе историческую хронику, методологическую концепцию, актуальный репортаж и прогноз на будущее. Трудно переоценить пионерскую роль книги в становлении нового типа читающего слушателя, эрудированного знатока и взыскательного любителя, впервые начавшего оказывать джазу сознательную поддержку и тем заметно влиять на его дальнейшее развитие. Однако там встречалось также немало крайне субъективистских пристрастий, односторонне предвзятых суждений и неумеренных гиперболизаций. Например, слишком уж много похвал досталось на долю кое-кого из белых музыкантов, бывших в основном подражателями тех негритянских артистов, чьи имена упоминались лишь вскользь. Позже Панасье объяснял этот просчет отсутствием у него в те дни их записей, но навсегда остались совершенно необъяснимыми восторженные дифирамбы, всю жизнь расточаемые им далеко не блестящему кларнетисту Мезу Меззроу или простоватому трубачу Томми Лэдниеру. Будь такие странные, доходящие почти до абсурда противоречия и прямые ляпсусы следствием неосведомленности или плодом наивного заблуждения —досадного, но все же извинительного, о них не стоило бы и упоминать. К сожалению, они повторились, притом выраженные гораздо резче, и в переработанном издании, названном «Музыка подлинного джаза» и еще раз пересмотренном и дополненном в шестидесятом году. Возникает впечатление, что страсть неутомимого разведчика нового, восприимчивость к смелым художественным экспериментам и способность предвидеть будущее внезапно покинули блестящего критика в возрасте двадцати восьми лет. А вскоре перед нами и вообще какой-то раздражительно - желчный брюзга, яростно нападающий на все произошедшее в джазе после периода свинга. Он даже отрекается от многих прежних любимцев на том основании, что они —белые, либо из-за их «предательства» —то есть готовности сотрудничать с бопперами, против которых Панасье предпринимает крестовый поход и отдает этому заведомо обреченному делу все силы своего пера.. В результате его перестает читать молодежь, над ним все смеются, а лучших друзей, пытающихся хоть как-то воздействовать на него доводами разума, он сам прогоняет от себя прочь и завершает жизнь практически одиноким и почти забытым в 1975 году. Скрипач Стефан Грапелли, знавший Панасье более сорока лет, сказал о нем: «Сам по себе он был очень искренним. Очень чистым, очень религиозным, очень порядочным человеком. Ничего не делал только для виду. Он верил. Он сделал невероятно много для джазовой музыки. Единственная беда с ним заключалась в том, что Панасье был немножечко упрям». Точно таким он и остался на страницах своей книги, заслуживающей переиздания именно потому, что в ней —не «информация» и не «научная история», но подлинная драма джаза, которую Панасье пережил как свою собственную, личную драму. Перефразируя Гейне можно сказать, что трещина, разделившая джаз, прошла и через его сердце. На свое несчастье он не сумел в том себе сознаться и упрямо полагал джаз чем-то совершенно цельным и всегда безупречным. Раздвоенными, несовершенными, в чем-то ущербными могли быть только «они», другие, находящиеся не «здесь», а «там», вне «нашего лагеря».
Для него не было сомнений в том, что существует только один «истинный» джаз, несущий в себе священное пламя негритянской или «черной» музыки, свободной от всех пороков коммерциализма, буржуазной ограниченности и дурного вкуса, и что он, Панасье, призван быть его верховным жрецом, пророком, авторитетным истолкователем, блюстителем его незапятнанной чистоты и строгим наставником на пути праведности. Покуда джаз послушно следовал предустановленному канону, то есть оставался негритянским по языку, нормы которого полагались вечными, все было в порядке; малейшее же языковое своеволие и отклонение от нормы означало измену принципам джаза, предательство его духа и утрату подлинности. Тех, кто с этим не соглашался, нужно было немедленно обличить в ереси, изгнать из собрания верных и предать анафеме. Нетерпимость такого сорта —непременная часть защитного механизма, вырабатываемого любым социально-культурным меньшинством —проявлялась в джазе особенно ярко, и автор «Подлинной истории...» не служит здесь каким-то исключением, хотя, по своему рвению в подобных вопросах он намного ипережал всех остальных. При всем том нет ни малейших сомнений в благородстве его мотивов. Сегодня нам кажется курьезным, что страстно отстаивать «негритянское первородство» джаза и настойчиво оберегать его от губительной «европеизации» впервые начал как раз европеец, но надо помнить и о жестокой расово - эстетической дискриминации, которой в ту пору подвергались в Соединенных Штатах даже самые талантливые чернокожие джазмэны. Времена, однако, меняются очень быстро и одни люди подчас от них отстают, другие же наоборот, торопятся их обогнать в своей жажде изменений. Личная драма Панасье состояла в том, что он не заметил, как опекаемый им джаз вырос из коротких штанишек, усердно натягиваемых на него чересчур заботливыми белыми покровителями, и перестал нуждаться в их наставлениях. Историческая драма самого джаза вытекала из стремления последнего обрести ничем не ограниченную свободу, обернувшуюся изоляцией от питавшей его народной среды и невольной зависимостью от идеологизированных эстетических догм. Борьба между приверженцами «старого» и «нового» разгорелась не на шутку. Непримиримого упрямства, взаимных обвинений и агрессивных выпадов хватало с обеих сторон, затяжные бои велись десятилетиями —и что же теперь? Ожесточенные, часто скандальные столкновения амбиций и групповых интересов, некогда сопровождавшие этот процесс, перестали быть злобой дня, ушли в прошлое, стали достоянием архивистов. Допустимо ли подвести, наконец, какие-то объективные заключительные итоги? Боюсь, что окончательный ответ давать все-таки рановато. Ни Панасье, ни большинства его героев, как «положительных», так и «отрицательных», давно уже нет на свете, по перекличка их голосов по-прежнему отзывается эхом в сегодняшних дискуссиях о смысле и судьбах джазовой —и не только джазовой —музыки. Нелишне поэтому бросить ретроспективный взгляд на внутреннюю суть, внешние обстоятельства и суммарные последствия конфликта, некогда расколовшего джазовое сообщество на две непримиримые фракции «традиционалистов» и «модернистов». Позицию первых мы уже знаем; она суммировалась в утверждении «бибоп —не джаз!» и подкреплялась теоретическими выкладками и ссылками на авторитеты. Позиция вторых излагалась не столько в словесной полемике, сколько в практическом решении конкретных художественных задач и создании новой исполнительско - компози - торской школы, мало обеспокоенной тем, что думают о ней ревнители подлинности. Конечно, и у бопа вскоре появились свои теоретики и летописцы ; по их работам нам будет не так уж трудно вообразить себе декорации, персонажей и сюжетные перипетии интересующей нас драмы. Признаться, у меня самого не раз возникало желание суммировать эти сведения и написать нечто вроде опровержения 12 - й главы «Истории...», озаглавив его «Бибоп —джаз!».
Говорю «нечто вроде...», ибо ни одно из вышеприведенных утверждений нельзя в строгом смысле ни доказать, ни опровергнуть. Можно лишь свидетельствовать в пользу первого или второго, а читатель вправе выбирать, какое из двух выглядит убедительней. Бесполезны попытки «определить» джаз с помощью какой-то точной дефиниции. Остается одно: придти к согласию относительно того, что составляет центральное ядро, сердцевину, глубинные корни, интуитивно - постигаемую сущность или «парадигму» джаза, бесконечно изменчивого в своих жанровых, стилевых и конкретно - индивидуальных формах. Панасье подошел к этому очень близко, затем неожиданно остановился, словно наткнувшись на какое-то непреодолимое препятствие. Он очень тонко почувствовал динамику джазового языка 20 - х и 30 - х годов, но сразу же вслед за тем поспешил объявить становление последнего полностью завершенным —чем-то таким, что будет и впредь существовать всегда в том же самом виде, без всякой возможности какого бы то ни было изменения или эволюции. Заканчивая свою книгу он фактически декларировал «прекращение» истории джаза, отказавшись обсуждать вопрос о направлении его движения на том основании, что «джаз никуда не идет». Мне же как раз хочется пройти вместе с джазом по проложенному Панасье историографическому пути чуть дальше —до того водораздела, откуда открывается более широкая панорама тех фактов и событий, в которых одни видят измену подлинному джазу, а другие —подвиг, предпринятый ради возрождения его духа. Смысл этого подвига нагляднее всего раскрывается в деяниях его главных героев, о которых я в меру своих сил постараюсь рассказать читателю. Но сперва немного об основных понятиях, помогающих ухватить главную нить спора и хоть как-то разобраться в на редкость запутанном клубке противоречивых фактов, взглядов и высказываний, маскирующих истинное лицо нового джаза.